«Понимаю вашу ситуацию, потому что сама нахожусь в похожей»

31 августа 2026

Дина Шагалова — врач выездной службы Детского хосписа Москвы. А еще она мама тяжелобольного ребенка, пациента «Дома с маяком». Мы поговорили с Диной о том, каково это быть по «обе стороны баррикад» и как жизненный опыт помогает в ее работе.

 

Дина, как ты стала врачом?

Я с детства мечтала стать врачом, но, поскольку в моей семье врачей не было, эта профессия казалась чем-то нереальным. Родители склоняли меня к какой-нибудь более реальной, приземленной профессии. Думали, что не смогу поступить, будет тяжело учиться. 

В девятом классе я пошла на курсы при институте, где каждый месяц презентовали какой-то факультет: менеджмент, психологию, экономику и другие направления. Я ходила туда, а потом приходила домой, смотрела американский сериал «Скорая помощь» и думала: «Неужели всего этого в моей жизни не будет?». В итоге я устроила семье большой скандал, потому что меня направляют совсем не туда, куда я хочу. После этого родители поняли, что меня нужно только поддерживать.

Я сразу поступала на педиатрию, потому что меня всегда привлекала работа с детьми. Кроме того, я занималась волонтерством с детьми. В итоге я поняла, что не ошиблась с выбором.

 А как в твоей жизни появился «Дом с маяком»?

До «Дома с маяком» я работала в больнице. В отделении, где я работала, было устроено так: ты либо уходишь домой вовремя, но многое делаешь формально, либо остаешься до ночи, если хочешь сделать что-то хорошо и действительно помочь. При этом все равно ничего не успеваешь. И шесть лет назад я сначала пришла на экскурсию в «Дом с маяком», потом — на собеседование. Перед собеседованием начала скачивать книги по паллиативной помощи и обнаружила, что некоторые из них уже скачивала за год до этого, хотя совершенно об этом не помнила. Видимо, паллиативная помощь давно была мне интересна.

И чем отличается работа в хосписе от больницы?

В «Доме с маяком» у меня сразу появилось время на конкретного ребенка и конкретную семью. Самый первый визит я, наверное, уже не вспомню, но хорошо помню первые дни работы и первого ребенка, чью смерть я сопровождала. Кирюше было пять или шесть лет. Семья Кирюши была и остается одной из моих любимых семей. У нас с ним были очень хорошие отношения, тесный контакт. Когда у Кирюши началась пневмония, родители сразу сказали, что они не поедут в больницу. Он очень тяжело переносил переезды. Родители говорили, что дома у него все знакомое. Они понимали ситуацию и уже несколько дней знали, что он, скорее всего, умирает. Сначала мы поддерживали их по телефону, потом я приехала к нему, и примерно через час он умер. Все были рядом, держали его за руку. Мне было тяжело. Но одновременно я чувствовала, что мы все сделали правильно. Было бы гораздо страшнее, если бы он умер один в реанимации.

В хосписе гораздо больше общения с семьей. В больнице на это, к сожалению, никогда не хватало времени. Здесь ты видишь ребенка комплексно, а не только его конкретное заболевание, а в медицинских решениях чаще опираешься на то, что видишь сам, а не на результаты анализов. Помню один из первых визитов. Я пришла к семье со своим академическим подходом и сказала: «Надо сделать анализ крови, надо сделать то и это». Мама спросила: «А зачем?» И я действительно начала задумываться: а зачем? Мне кажется, в паллиативной медицине главный вопрос — «зачем?». Если ты можешь на него ответить, тогда обследование действительно нужно проводить. Если не можешь — его не нужно делать.

Что тебя радует в твоей работе?

Хорошо, когда получается помочь и ты видишь результат. При этом наш результат — не выздоровление. Многие врачи из больниц говорят: «Как же так? Это паллиатив, там никто не выздоравливает». Но ты просто смещаешь фокус на то, чтобы ребенок жил качественно и жил дома. Если ребенок умирает, результатом может быть то, что до его смерти удалось многое успеть, обеспечить ему качественную жизнь и качественную смерть.

Недавно у нас наблюдался мальчик с онкологическим заболеванием. Его состояние очень резко ухудшилось, и он умер. Кажется, он состоял у нас на учете всего несколько недель. Я подбирала ему терапию для обезболивания, и у него были силы, чтобы помечтать о чем-то. Нам удалось исполнить две его мечты — он полетал на вертолете и встретился с настоящим медвежонком. Он, конечно, был счастлив. И умер в нашем хосписе, а не в реанимации. Мне кажется, это все-таки большой результат.

Твоя дочь — тоже пациент нашего хосписа.

Да. Мира — моя приемная дочь. В октябре ей исполнится четыре года. Она со мной с четырех месяцев. Изначально я не планировала брать ребенка с тяжелым заболеванием, но моя коллега увидела ее в больнице, прислала мне фотографию, и я поняла, что это моя девочка.

У Миры синдром короткой кишки. При рождении у нее был порок развития кишечника. Большая часть кишки просто не сформировалась и отсутствовала, еще часть пришлось удалить. В результате у Миры осталось очень мало поверхности кишечника, через которую организм мог бы получать все вещества, необходимые для жизни и роста. Большую часть питания Мира получает через капельницу. Каждый день мы подключаем ее к парентеральному, то есть внутривенному, питанию. Сейчас капельница работает двенадцать часов в сутки, в основном пока Мира спит. А когда она была совсем маленькой, питание продолжалось двадцать два часа в сутки. 

Самой Мире капельница не мешает, но для меня это, конечно, большой труд. Нужно каждый день собирать систему, и все должно быть стерильно. Кроме того, у Миры есть серьезные ограничения в питании и особенности гигиены. Она перенесла уже две большие операции, а количество менее крупных я даже не могу посчитать. Сейчас мы снова будем обследоваться, и, возможно, придется сделать еще одну операцию.

При этом Мира довольно активная, в целом типичный почти четырехлетний ребенок. На все имеет собственное мнение, стойкая и жизнерадостная. В критических ситуациях она бывает собранной и сохраняет оптимизм. Я очень ценю в ней это качество.

Помогает ли тебе в жизни с Мирой опыт работы врачом в «Доме с маяком»?

Думаю, что помогает. Мне кажется, это скорее философский, чем медицинский опыт. Ты учишься ценить то, что есть, и не стремиться к идеалу. Если постоянно стремиться к идеальному состоянию, можно очень многое потерять. Например, сейчас Мира пошла в детский сад, хотя мне было легче и спокойнее оставлять ее с нянями хосписа. Но мне кажется, для четырехлетнего ребенка гораздо естественнее быть с другими детьми в садике, а не проводить все время один на один с няней.

А как появление Миры повлияло на твою работу?

Сейчас я веду не очень много пациентов именно с синдромом короткой кишки. Но новым семьям я стараюсь помогать особенно активно, потому что поняла, насколько страшно получить на руки ребенка с тяжелым заболеванием. В такой ситуации очень нужна поддержка человека, который сам переживает что-то подобное, а не смотрит на происходящее извне. Даже родителям детей, которых я непосредственно не наблюдаю, могу подсказать практические вещи: как зафиксировать катетер, как собраться в поездку и так далее. Это невозможно объяснить, пока сам не окажешься в такой ситуации. Я проверяю наши закупки и планы помощи детям с синдромом короткой кишки. Пока не столкнешься с этим в повседневной жизни, даже как врач не понимаешь, сколько ребенку требуется пеленок, инфузионных линий, соединений и других расходных материалов.

Еще теперь я очень хорошо понимаю, что значит быть мамой пациента.  Сейчас мне гораздо проще поставить себя на место родителей наших пациентов. Например, иногда врачи, которые наблюдают детей с синдромом короткой кишки, предлагают госпитализироваться, чтобы решить какие-то проблемы, попробовать новое питание и так далее. Но и мне, и Мире очень тяжело переносить госпитализацию и период после нее. Потом мы можем приходить в себя месяц или даже больше. У нас нет ситуации, при которой физически очень тяжело выйти из дома или куда-то доехать. Но теперь я хорошо понимаю стремление многих наших семей оставаться дома и получать лечение дома. Поэтому теперь я думаю, что мы должны по возможности помогать семьям дома и не склонять их к госпитализации по малейшему поводу. Любой выезд с ребенком на медицинское обследование — это большая работа. Именно поэтому необходимо отвечать на вопрос: «Зачем мы это делаем? Изменит ли результат обследования что-то в дальнейшем ведении ребенка?».

Твои семьи знают, что ты — мама ребенка с тяжелым заболеванием?

Я часто открыто говорю семьям, что у меня тоже есть особый ребенок. Многие об этом знают и спрашивают про Миру. Не знаю, насколько это правильно с точки зрения строгих профессиональных границ, но мне кажется, что такой опыт очень важен. Когда семьи спрашивают о Мире, это их тоже поддерживает.

С одной семьей мы познакомились в реанимации, когда наши девочки одновременно лежали там. Теперь их ребенок состоит на учете в моем районе. Получается, что сначала мы были просто мамами девочек, лежавших в реанимации, а теперь я их врач. Это очень хорошая, душевная семья, и я рада, что стала их врачом. Для меня это большая ценность. Конечно, нельзя полностью переходить границы, садиться и рассказывать пациентам обо всех собственных проблемах.  Но, если ты говоришь: «Да, я понимаю вашу ситуацию, потому что сама нахожусь в похожей», это очень ценно для всех.

 

При поддержке Благотворительного фонда «Абсолют-Помощь»

Текст: Ната Митюшева
Фото: личный архив

Исполнили мечты Вари, Лени и Назиры о море

Мечты сбываются 28 августа 2026

В Москве выпустили карты «Тройка» в поддержку акции «Дети вместо цветов»

Акции 21 августа 2026